Одной из главных тем последних недель стал массовый забой скота в Новосибирской области. Местная власть ходит по деревням и селам, часто с ОМОНом и полицией, отбирает у жителей коров и овец под предлогом «секретной особо опасной болезни». Чиновники ссылаются на распоряжение губернатора и говорят фермерам, что их животные больны. Но никто из тех, чей скот забрали и убили, до сих пор не видел результатов анализов, которые подтвердили бы хоть какую-то болезнь. Счет идет уже на десятки тысяч голов. Корреспондент Осторожно Media Алексей Полоротов отправился в Сибирь, записал рассказы фермеров, которые лишились всего, пообщался с представителями власти, проник в закрытое село и сбежал от полиции.

Что случилось

Случаи пастереллеза в Сибири власти фиксируют с конца 2025 года. В Республике Алтай в середине января было 40 очагов и две тысячи заболевших животных. К началу марта там заявили об отсутствии заболеваний за последний месяц. Ограничения начали снимать. 

В Новосибирской области с начала года зарегистрировали 53 неблагополучных пункта по бешенству, все они находятся в режиме карантина, по заявлению регионального управления ветеринарии. 16 марта в области объявили режим ЧС из-за вспышек бешенства и пастереллеза у животных.

Пастереллез впервые обнаружили в Черепановском районе. Животные были привиты, но, как выяснилось, не от того штамма, который поразил регион. Начали срочную ревакцинацию. Крупным фермерам советовали для оперативности покупать вакцину самостоятельно. 

В начале марта в соцсетях появилось большое количество видеообращений от фермеров. Они утверждали, что их животные здоровы, признаков болезни нет, но и к частникам, и в большие хозяйства с колхозами начали приезжать чиновники, ветеринары, часто в сопровождении большого количества силовиков, — забирали коров, овец и даже верблюдов. Усыпляли и сжигали. Основной причиной власти назвали вспышки особо агрессивной формы пастереллеза и бешенства, требующие жестких мер.

Самая критичная ситуация сложилась в Козихе, Чернокурье, Новоключах, Новопичугове и других селах по пути от Новосибирска в сторону казахстанской границы и Павлодара.

Для многих людей в деревне подсобное хозяйство — единственный источник дохода. Многие не знают, как будут зарабатывать в ближайшее время, кто-то уже пытался свести счеты с жизнью, кто-то угрожает актами самосожжения, кто-то боится, что к концу месяца может остаться без электричества или вообще без крыши над головой. 

«Ничего не скажем. Никуда нельзя»

С правозащитницей Анной Тажеевой мы встречаемся в Новосибирске рано утром. Она в регионе человек известный и едва ли не больше всех пытается качать тему в СМИ. С самого утра она не выпускает телефон из рук: кому-то звонит и говорит, что везет «журналиста от Собчак», кому-то объясняет, как правильно снимать видео, когда в очередной раз нагрянут силовики, кому-то скидывает ссылку на прокси, чтобы работал Telegram. 

Первая наша точка — Ирмень в Ордынском районе, там нас должен забрать водитель Саша, с которым мы проведем ближайшие дни. Здороваясь с ним, я еще не знаю, что как минимум один раз в эту командировку он спасет мою задницу. 

В сам Ирмень заехать нельзя: на въезде в поселение, где расположен один из крупнейших племенных заводов региона, стоит КПП. Полиция проверяет у водителей и пассажиров документы, а ветеринары обрабатывают колеса и днища автомобилей специальным раствором. 

Люди на КПП неразговорчивы. Коротко бросают, что внутрь мы не попадем. Из-за чего карантин, чем дезинфицируют — тоже молчат. 

«Ничего не скажем. Никуда нельзя. Где себя искать потом, скажите только», — говорит девушка, которая обрабатывает автомобили. 

В принципе, в Ирмень нам не очень и нужно, цель на сегодня — Чернокурья Карасукского района, это село в 330 километрах от Новосибирска. Там произошел один из самых громких случаев изъятия скота: у семьи Полежаевых забрали около 170 коров и усыпили. Чтобы местные жители не мешали процессу, власти пригнали на место ОМОН и полицию. На участок никого не пускали, хотя местные пытались им противостоять: никаких документов, которые давали бы право силовикам зайти на частную территорию, на руках у них не было. Но об этом чуть позже. 

Обсуждаем с попутчиками ситуацию, буквально через предложение у кого-нибудь вырывается простое русское слово «пиздец». 

Тажеева кратко описывает ситуацию: к ним ко всем приходят, размахивают постановлением губернатора. Впрочем, есть оно не всегда, а если и на руках, то скачанное из интернета и распечатанное на плохом принтере. Людям говорят, что их животные больны, но результатов анализов не показывают. Названия вируса тоже не раскрывают. Так как в России практика новояза не нова, то и термин уже придуман: «секретное особо опасное заболевание». Многие подозревают, что власти проморгали эпидемию ящура, а теперь пытаются свой просчет замять, но очень топорно и никому ничего не объясняя. 

• Ящур — острое вирусное заболевание животных (КРС, свиней), передающееся человеку, характеризующееся лихорадкой и образованием болезненных пузырьков на слизистых рта, коже рук и ног. При злокачественном течении ящура, особенно у коров, более чем у 50% заболевших животных наступает смертельный исход в течение 2–3 суток.

• Пастереллез — это острая инфекционная болезнь. Основные симптомы: высокая температура, воспаление легких, отеки и общее заражение крови. Болезнь часто протекает тяжело и может приводить к гибели животных. Люди болеют редко. 

За всеми этими невеселыми разговорами мы подъезжаем к Чернокурье. Догадываемся, что на месте, не благодаря навигатору или указателю, а из-за густого черного столба дыма, видного из-за леса. Жгут скот.

На въезде в село одиноко стоит машина ДПС. Гаишников мы не интересуем и спокойно проезжаем внутрь. Спрашиваем у местного деда, как найти Полежаевых и проехать к скотомогильнику. Насчет Полежаевых он не в курсе, а вот дорогу объясняет. 

«Только они ее экскаваторами завалили, чтобы не ездил туда никто».

Дорога действительно завалена — на машине не проехать. Но! Можно пройти пешком. Визуально — чуть больше километра, колея какая-никакая есть, а значит, иду и смотрю.

На деле все выходит чуть сложнее. Первая колея оказывается тупиковой, приходится возвращаться к одной из развилок и идти другой дорогой, причем без стопроцентной вероятности успеха. Может, действительно все подходы к скотомогильнику забаррикадировали? Но спустя 20 минут все-таки дохожу до пожарища — запах соответствующий, специфический. Коровьи туши власти жгут так: укладывают настил из бревен, потом трупы животных и автомобильные покрышки, сверху снова бревна. Как мне объясняют, покрышки нужны для того, чтобы горело дольше: температура в этом импровизированном крематории очень высокая, древесина сгорит быстро, а убитые животные — не факт. Вот только покрышки-то жечь запрещено: при горении выделяется едкий черный дым и ядовитые соединения. Такой способ утилизации не только запрещен приказом Минприроды №399, но и «может повлечь уголовную ответственность, если будет доказано загрязнение воздуха или водных объектов».

Рядом со скотомогильником вырыта глубокая продолговатая канава (визуально около двух метров в ширину), в которую, видимо, предполагается сбрасывать то, что останется. На площадке горит огонь, из огромного костра идет тот самый черный и едкий дым. Глаза слезятся, по ту сторону здоровенного костровища замечаю двух людей в химзащите. Один, увидев меня, сразу куда-то прячется, другой меланхолично продолжает сидеть на бревне — подойти к нему я все равно не смогу, а значит, можно просто подождать, когда зевака уйдет. Или когда догорят коровы с покрышками. 

Находим дом Надежды Полежаевой, у которой изъяли 170 голов скота. Прошло уже несколько дней, но она все еще не может прийти в себя, а когда разговор заходит о произошедшем, ее начинает трясти. Она — учительница, хозяйство все-таки в большей степени мужа — Константина, а сама «так, иногда помогает, в основном летом». Муж сейчас в ДК, на встрече с сельским главой Вячеславом Кулаковым. Надежда предлагает поехать туда вместе, попутно рассказывает, что уведомление об изъятии скота пришло на Почту России уже после того, как всех коров усыпили. 

В здание ДК ей зайти не хватает духу. Остается сидеть в машине. 

В зале около десятка мужчин, перед ними — двое на стульях. Один — молодой человек, летевший со мной на одном самолете из Москвы, исполнительный директор ассоциации «Народный фермер» Станислав Санкеев (организация сыровара Олега Сироты, созданная при поддержке ОНФ). Второй — постарше, глава сельсовета Кулаков. 

Санкеев рассказывает, что приехал по собственной инициативе: собрать от фермеров предложения и выяснить, как им можно помочь. Диалог складывается так себе: визитер периодически пытается шутить, надеется разрядить обстановку, но здесь всем не до смеха. 

Ему объясняют, что ущерб, который получили хозяйства, не сопоставим с тем, что предлагают компенсировать власти. Житель Чернокурьи Сергей говорит из зала: «У Полежаева ущерб на 20–25 миллионов, а ему обещают компенсацию по 173 рубля за килограмм живого веса, вот только мясо-то они продавали не меньше чем за 400–500 рублей. К тому же, — добавляет мужик, — все придется начинать с нуля». 

Еще немного математики: стельные (то есть беременные) коровы в Новосибирской области продаются по 170–270 тысяч рублей за голову. Судя по обещанным властями компенсациям, фермеры за голову получат примерно по 70 тысяч рублей. 

Санкеева спрашивают про то-самое-опасное-заболевание-которое-нельзя-называть. Идет ли речь о ящуре и почему никто ничего прямо не говорит. 

«Ну, наверное. Опять же, почему это называется „секретным вирусом“. Если это официально будет так называться и такими документами будет оперироваться, то закроют экспорт в стране. Вывоз зерна и так далее. Если есть предпосылки и очаг „секретного вируса“ — никуда не денешься, заставят [уничтожать скот]. Если этих предпосылок нет, то надо спасать поголовье».

В зале возмущены все. Люди не верят, что государство что-то им компенсирует и чем-то поможет. 

Далее прилетает и главе. Тажеева спрашивает, почему Кулаков не попытался защитить своих сельчан. Один из местных выкрикивает, что тот «сам первый и шел, как к себе домой, и полицию запустил» на участок Полежаевых. 

Тажеева не успокаивается: «А вы понимаете, что вы в этом участвовали? Как вы жить с этим будете? У меня просто риторически-философский вопрос. Я когда это видео увидела, я рыдала, вот чисто по-человечески, по эмоциям. А вам нет, да? Ну, как вы с этим жить будете?»

Кулаков ничего не отвечает, немигающе смотрит перед собой. Из зала звучит: «А у нас один уже пытался вздернуться, дурак, не получилось у него, только из-за этого жена с инсультом в больничку отъехала». 

Выходим из зала, чтобы поговорить с сотрудником управления ветеринарии Новосибирской области. Пытаемся понять, как так вообще получилось, что одно из оснований для усыпления — вакцины не от того штамма пастереллеза.

Ветеринар пускается в долгие объяснения, но в итоге путается, замолкает и вообще отказывается говорить. Якобы животные были вакцинированы, но есть какой-то нюанс, то ли не от всего, то ли еще что-то, и вообще, я не уполномочен. Собственно, скорее всего, речь именно о том, что привили не той вакциной и не успели ревакцинировать вовремя. 

После собрания едем к Полежаевым домой. Надежда ставит чайник. Константин рассказывает: когда к ним пришли, он был с дочерью в Новосибирске — писал заявление в СК. Уже знал, что его поголовье собираются усыпить.

А вот Надежда дома была. Ей заранее позвонили соседи и сообщили: едет 20 машин полиции. Женщина перепугалась, закрылась и спряталась. Сидела в доме, пока ведомые Кулаковым силовики и ветеринары орудовали на участке ее семьи. Даже грузовик они поставили так, чтобы никто не мог попасть в загон для скота, пока его будут усыплять. Даже Константин. 

«Два дня они возились, представляете, то есть последние коровы два дня не ели. Они меня туда не пускали… Пустили бы, я бы все сам хотя бы сделал и быстро, чтобы они не мучались». 

Говорить ему очень тяжело. За последние две недели похудел больше чем на 10 килограмм, перестал спать и есть. Почти все в огромном хозяйстве делал сам, на подхвате в зависимости от сезона один-два помощника. 

«Там была вся моя жизнь. Я больше 20 лет этим занимался. Каждую корову знаешь. И они все у меня забрали. Вся моя жизнь, ничего больше нет». 

Спрашиваю, будет ли снова пытаться вести хозяйство и разводить скот.

«Не знаю, сомневаюсь. А что, если вот я начну, снова начну душу вкладывать в это все, а через год или два они снова придут и все у меня отберут?»

Ответить на это нечего. 

Дальше Полежаев говорит, что всю деревню кололи трехкомпонентной вакциной и как раз его коров первых и прокололи третьим компонентом (4 февраля, 14 февраля и 24 февраля). По его словам, возможно, у некоторых коров и были какие-то симптомы болезни, но предполагает, что это была побочка от вакцинации, которая прошла через два-три дня. Документов о том, больны ли чем-то животные Полежаевых и если да, то чем, им так никто и не предоставил. 

Цинизма всей этой истории добавляет вот что: скотомогильник, на котором я был за несколько часов до нашего разговора, возведен на его пашне. Там его сожгли, там, по всей видимости, и закопают. 

«Я думал, они там где-то с краю, а они прямо посередине… Я вообще ничего не соображал, когда подписывал, что не против».

Ночуем в райцентре под названием Карасук. Следующее по плану поселение — Новоключи, а это еще 120  икилометров в сторону казахстанской границы и уже около шести часов пути от Новосибирска. 

Они ведут себя с нами как с террористами

Утром выясняется, что на Новоключах поставили блокпост. Местные говорят, что все спокойно через него проезжают, поэтому едем и мы. 

Блокпост действительно стоит, нас тормозит молодой полицейский, осматривает пристально и просит документы с пропиской. Прописки в Новоключах у нас нет. Разворачиваемся, отъезжаем из зоны видимости и звоним нашему контакту в селе. Навстречу отправляют мужчину на автомобиле. Пересаживаемся к нему. Он говорит: «Ну вообще, особо не проверяли, я из Новосиба, проблем никаких». 

Подъезжаем к блокпосту, полицейский просит документы, подтверждается: без прописки все же не пустит. Наш проводник требует: «Бумагу покажи». Тот уходит в свою будку. Несколько минут отсутствует, возвращается, оказывается, звонил начальству — бумаги нет никакой, но все равно не положено.

Проводник из Новосибирска подсказывает лазейку: «Ну, вообще, можно пешком в обход. Там чуть замело, но мы ходили на днях». 

Пешком так пешком. Доезжаем до точки, для машины тут путь закрыт: посреди дороги высится огромный и явно искусственно созданный сугроб. Перелезаем на своих двоих и двигаемся дальше. Снега и правда намело — идти всего метров 700, но каждый второй шаг проваливаюсь по колено, а то и глубже. На термометре тем временем не меньше –15, в кроссовки начерпал, сука, холодно, сыро и вообще, надо было не в журналистику идти, а в айтишники. К моменту, когда мы входим в деревню, подъезжает наш парень из Новосибирска — он спокойно въехал через блокпост. 

Сегодня по плану хозяйство Светланы Паниной, одной из самых медийных пострадавших. У нее было 200 голов скота, в том числе три верблюда. Она стала одной из главных героинь новосибирского сопротивления. Сказала, что будет ходить в правительство каждый день, пока ей не компенсируют убытки. Именно от нее бегал министр сельского хозяйства Андрей Шинделов. 

«Знаете, я была в Новосибирске, когда все происходило. Уезжала — был полный загон животных, вернулась — их всех убили. И даже верблюжонка маленького», — в этот момент Панина начинает плакать. — «Если бы они верблюжонка хотя бы не тронули, я бы им все простила».

Местные позже расскажут, что верблюжонок смог вырваться и в какой-то момент попытался сбежать, но его все-таки догнали и тоже усыпили. Как и всех остальных. 

Она намерена судиться и бороться до последнего. Власти практически разорили ее семью: «Я не знаю, чем мне платить за свет в следующем месяце». 

Тажеева говорит Паниной, как и многим другим, что есть юристы, готовые представлять ее интересы в суде, а фактуры, подтверждающей нарушения закона, много: 

«Там на несколько уголовных дел, если все будет по-честному, люди сядут».

Через несколько дней саму Панину задержат для дачи показаний на выходе из здания правительства области по делу о поджоге. Его возбудили в тот день, когда у нее усыпили животных (глава поселения написал заявление, что кто-то пытался спалить скотомогильник до того, как туда привезли туши). Женщина возьмет статью 51 Конституции (никто не обязан свидетельствовать против себя). 

Ветеринарно-карательную кавалькаду в ту пятницу снимал местный блогер Юра. По словам нашего проводника, обошлось ему это дорого. 

«Его отпиздили, телефон отобрали, все удалили, а на следующий день у него еще и обыск был».

Юра говорит, что происходящее в тот день напоминало антитеррористическую операцию: отрубили связь и электричество, несколько десятков машин (в том числе автозаки), дроны. Дом Паниной оцепили, зашли внутрь. Орудовали на участке без ее ведома и разрешения. 

Спрашиваю Юрия про задержание и избиение. Уклончиво говорит, мол, да, задержали, отобрали телефон, никуда отправить не успел, потому что сети не было, но претензий ни к кому не имею. У него действительно провели обыск — по подозрению в (опять!) поджоге скотомогильника. Но ничего не нашли и, кажется, больше ни в чем не подозревают.

Следующая на очереди — Елена Савельева, соседка и подруга Паниной. У нее коров не так много, их еще не изъяли. Честно говорит, что животных начали пускать на мясо, лишь бы просто так не отдавать властям. Забили не всех, просто мясо уже некуда складывать. 

«Началось все вообще 8 марта. Подарок такой сделали. Приехали, сказали, что скот больной, заберут и убьют. Я позвонила в полицию, сказала, что приехали неизвестные люди, ничего говорят, вооружены, дрон летает, хочу вызвать наряд, чтобы разобрались. А мне дежурный отвечает: «Так это наши у вас и есть». 

Большинству ее односельчан без скота не на что станет жить. Банкротом, скорее всего, скоро объявит себя и АО им. Ленина — на предприятии было около полутора тысяч голов. Его выкосили еще до того, как объявить поход на частников. На вопрос, как же тогда люди будут зарабатывать, отвечает просто: 

«Те, кто поумнее, поедут на вахту. Остальные — на СВО».

Спрашиваю: ящур все-таки или нет? Савельева говорит, что, возможно, где-то действительно были очаги опасных заболеваний, но у них в селе скот не болел. 

«Вы поймите, они ведут себя с нами как с террористами. Со щитами, оружием, дубинками, в форме, ничего не говорят, документов не показывают. Травников почему молчит? Вы покажите нам документы, где диагноз есть у скота. Если они больны, мы сами отдадим. Но они просто спрятались все за полицию, боятся, что ли, нас? Вы зачем во власть идете, если людей боитесь?»

Елена утверждает, что убитый скот возили по улицам села, кровь якобы больных животных стекала прямо на дороги. И если все настолько опасно, почему никто не следил за тем, чтобы она не оказывалась в местах, где ходят люди? Да и туши не сжигали несколько дней, все вытекало в снег и почву: «А потом таять начнет. Это техника безопасности у них такая?»

Приглашает нас в дом выпить чаю, в том числе и со своей домашней бужениной — кстати, вкусная. В это время ей приносят извещение об изъятии скота. Звонит наш проводник, говорит, что за ним все время ездит полицейская машина и что «журналиста надо эвакуировать». Уезжать не очень хочется, потому что в планах добраться до скотомогильника, но сворачиваемся. Нас на машине забирает знакомый Савельевой и везет обратно к той самой пешеходной переправе. 

Мы набираем водителю Саше, просим нас подхватить, тот говорит, что за ним тоже хвостом ездит полиция, но он «попытается отскочить». Снова ползем по колено в снегу, выходим на трассу. 

Саше удалось оторваться. Подхватывает нас на дороге, Тажеева на кураже орет: «Саня, валим-валим!» — тот давит педаль в пол, и мы несемся по гравийке 130 км/ч, полицейский «Патриот» — за нами. В какой-то момент он довольно близко, но никаких мигалок. Не очень понятно, собираются нас задерживать или просто сопровождают, но на всякий случай скорость не сбавляем. Саша говорит, что по асфальту бы оторвались быстро, а по гравийке тяжело. В итоге полиция ехала за нами около часа, но, когда мы пересекли границу района, отстала. 

«Что мне остается? Спиться только и покончить с собой»

Возвращаемся в Чернокурью, там остались люди, с которыми надо бы пообщаться. На въезде в село усиление — полицейских машин теперь две и проскочить, как в прошлый раз, не получается. Тормозят. Майор просит показать документы и говорит, что в село вход закрыт:

«В районе проводится операция „Анаконда“. Пропустить не можем», — говорит полицейский, еле сдерживая смех на слове «анаконда». 

Эта операция, как правило, действует при пресечении незаконного оборота оружия, боеприпасов, взрывных устройств, наркотических и психотропных средств, а также при розыске и задержании лиц, находящихся в розыске. Очевидно, ни того, ни другого, ни третьего здесь никто не ищет. 

Мы немного отъезжаем от блокпоста, звоним местной жительнице Дарье — у нее с братом 60 баранов, их тоже планируют утилизировать. Договариваемся, что поговорим прямо на трассе. Пока ждем ее и Антона, напротив останавливается полицейская машина. Никто не выходит, просто наблюдают. 

Антон Долженко — участник СВО, после боевых действий в Украине остался инвалидом, плохо работает правая рука. Ранение он получил под Киевом. 

«Я всегда мечтал о большом хозяйстве, я очень люблю своих баранов. Каждого по имени знаю. И они хотят у нас все отнять», — говорит Антон. «Говорят, что что-то нам компенсируют, надо только чеки показать. Какие чеки, откуда? Мы скот покупали четыре года назад. Кто же знал, что надо столько лет чеки хранить?» 

Антон добавляет, что это единственный источник его дохода. На другую работу устроиться не может: рука плохо работает. Кроме того, у него ПТСР, головные боли и спазмы. 

«Работа с баранами хоть как-то меня отвлекает, а теперь они хотят отобрать у меня это. И как тут заведешь новое хозяйство? Чтобы опять пришли и все отобрали без спроса? У меня все животные здоровые — приходите, смотрите, берите анализы. Прививки все сделаны».

Последние дни он не может нормально есть и спать. Часто моргает — пытается сдержать слезы. 

«Что мне остается? Спиться только и покончить с собой». 

Через два дня мать Антона, устав от террора властей, подпишет документ о добровольном изъятии, пока их с сестрой не будет дома. 

 «Боюсь, если они придут, пока меня нет, он кого-нибудь убьет»

На следующий день в Новосибирске встречаемся с жительницей Новопичугово Светланой Кожевниковой. Рассказывает все то же: силовики, никаких документов, распоряжение губернатора. 

«ОМОН с бумагой пришел, но мы ее в глаза не видели. Нам ее не показывали, не говорили, какая болезнь. Это глупость какая-то. Натуральная глупость. Или глупость сверху, или глупость снизу. Не знаю». 

Как и все, считает происходящее необоснованным и требует доказательств наличия заболевания.

«Просто возьмите анализы, проведите проверку животных. Докажите нам болезнь — больше мы ничего не просим».

Женщина говорит, что написала заявления в ФСБ, СК и прокуратуру — для этого и приезжала. Она торопится домой — скоро должны опять приехать изымать. 

«У меня муж там дома один. Ему за шестьдесят, но силы много еще. Я боюсь, если они придут, пока меня нет, он кого-нибудь убьет». 

Прощаемся и желаем удачи. 

«Этого не пускать»

Утром следующего дня жители Козихи массово присылают видео с колонной из полицейских машин — приехали в КФХ «Водолей», крупное хозяйство примерно с 1400 головами скота. Я беру такси и отправляюсь в село, ехать около часа. Связываюсь с местными, чтобы ввезли в село, но на КПП машину тормозят: «Проезжайте, но без него. Этого не пустим».

Увещевания, что я племянник, родственник и так далее, не помогают. Предполагаем, что полицейские в Чернокурье могли меня сфотографировать и вышло распоряжение.

Позже появится информация, что директор «Водолея» смог уговорить ветеринаров дать ему отсрочку в 10 дней, сделать независимую экспертизу и не изымать скот сразу. Местные воспримут это как победу. Радость, правда, будет недолгой. На следующий день к нему приедут снова и, несмотря на обещание, всех усыпят

А власти что? 

Главная загадка и для журналистов, и для сибиряков — реакция властей на происходящее. Открыто о проблеме высказался только один депутат областного парламента Вячеслав Илюхин. На очередном заседании он предложил внести это в повестку сессии:

«Я обращаю ваше внимание, люди требовали клинического подтверждения, но им было отказано. А особо активных граждан упекли в кутузку. <…> Граждан лишили возможности получить адекватную компенсацию». 

Илюхин даже пообщался с очевидцами, с которыми власти «не разговаривают и обращаются с ними так же, как с этим скотом»:

«Общался с женщиной, у которой последнюю корову убили, а у нее пятеро детей и муж лежит больной, участник СВО. То есть у меня просто простой вопрос: вы вот понимаете, что около 70% людей, которые сейчас находятся на СВО, — это жители сельской местности? А вы подняли руку на их матерей, жен, детей. Ну с людьми просто поступали по-скотски, приходили без всяких объяснений. И кого-то дома не было, когда убивали их животных».

Однако губернатор региона Андрей Травников Илюхину договорить не дал и сказал, что все мероприятия проводятся в соответствии с законом. А спикер Андрей Шимкив отказался ставить вопрос на голосование, предложив вместо этого обсудить его на ближайшем заседании профильного аграрного комитета.

Кстати, Травников с журналистами вообще общаться не хочет. Его пресс-секретарь Денис Моралев проигнорировал несколько сообщений с просьбами о комментарии, хотя сообщения прочитал. 

Без ответа остались и запросы в пресс-службу главы Россельхознадзора Сергея Данкверта. Именно его спешно отправил в регион вице-премьер Дмитрий Патрушев, когда ситуация накалилась до предела. 

Источники Осторожно Media в правительстве области рассказали, что некоторые сотрудники администрации рады выходу темы на федеральный уровень, потому что им ничего говорить и делать не дают, а вот хвосты уже накрутили. 

Главные вопросы пока что остаются без ответа: ящур это или нет? кто виноват в том, что вакцина не сработала, если животные действительно больны? когда местные жители получат результаты ветанализов? 

P. S. 23 марта появилась информация о том, что в Козихе тем, кто добровольно подписал документы об изъятии скота, разово выплатили по 30 тысяч рублей.