Дмитрия Бастракова, основателя издательства «Черная сотня» и книжных магазинов «Листва», объявили в федеральный розыск 21 октября. Предположительно, это связано с самовольным оставлением части (СОЧ), но официального подтверждения причины розыска он, по его словам, не получал. Корреспондент Осторожно Media Алексей Полоротов поговорил с издателем о его воинском статусе, работе по снабжению фронта, причинах розыска и будущем его проектов.
Бастраков рассказал, что с начала СВО он и его коллеги занимались поставками для подразделений российской армии в составе «Тыла-22» (проект помощи российским военным), а в сентябре 2022 года по предложению командования были включены в списки воинской части Народной милиции ДНР, сам он объединение своих единомышленников называет группой. По словам Бастракова, контрактов они не заключали и считали себя добровольцами, хотя в выданных им военных билетах было указано зачисление на основании указа о мобилизации в ДНР.
В 2023 году подразделение вошло в состав ВС РФ. Бастраков утверждает, что о переходе в российскую армию их не уведомляли и контрактов не предлагали. В ноябре 2023 года группа сдала оружие и подала рапорты об исключении из списков части, после чего начала работать с отрядом РСБИ «СОЮЗ» в составе ОБТФ «Каскад». Весной 2024 года, во время реструктуризации подразделения, группу Бастракова освободили от их обязанностей – обучения операторов БПЛА, поставок продовольствия, медикаментов и комплектующих, а также медиасопровождения.
Зимой 2024 года Бастраков узнал, что числится в СОЧ и в отношении него возбуждено уголовное дело по статье 337 УК РФ. Он утверждает, что добровольно явился для дачи объяснений, а 25 июня 2024 года дело закрыли за отсутствием состава преступления. По его словам, впоследствии он продолжил числиться в СОЧ, несмотря на обращения адвокатов. Теперь Бастраков добивается проверки обстоятельств своего розыска и настаивает, что не имел правовых оснований считаться самовольно оставившим часть.
Был ли издан приказ об исключении вас из списков личного состава Народной милиции ДНР, когда вы подали рапорта? Если такого приказа не было, почему вы считали, что поданных заявлений и сдачи оружия достаточно для прекращения ваших обязательств перед частью?
Таков был уклад в НМ ДНР, до 2023 года этих мер было достаточно, люди уходили и приходили, и никто не подавался в СОЧ. В 2023 году, не получив внятных разъяснений о нашем статусе от штаба (а значит, и о процедуре исключения), мы пошли тем же самым путем. Командование заверило, что никаких проблем не будет.
Военные билеты ДНР нам выдали сильно позже нашего вступления в НМ, это вообще довольно странный документ, цель которого была одна — упрощение перемещений в зоне боевых действий. Приписку о мобилизационном приказе как основании нашего зачисления мы также обнаружили сильно позже.
Как вы сами тогда понимали свой юридический статус? Почему считали, что речь идет о добровольческой деятельности, а не о военной службе? Какие документы это подтверждают?
Мы понимали свой статус как добровольцы. Единственный документ, который мы в принципе писали, — это заявление в НМ ДНР буквального содержания: «Прошу принять меня в НМ ДНР, жалоб на здоровье не имею». Единственный документ, который нам выдали, — военный билет НМ ДНР, в котором мы числились то ли снайперами, то ли водителями. Несоответствие реальности командование объясняло бюрократической необходимостью и «штаткой».
Далее вы говорите, что договорились о контрактах с «Каскадом», были ли они заключены? Когда группу освободили от обязанностей, контракт перестал действовать? Его прекратили?
Годовые контракты с МВД ДНР были подписаны 14 ноября 2023 года, затем переподписаны в связи с организационно-штатными мероприятиями в декабре 2023 года. С 31 декабря 2023 года началась реструктуризация МВД ДНР и ОБТФ «Каскад». Приказ о нашем зачислении так и не успел вступить в силу, денежных довольствий в «Каскаде» мы не получали, никаких документов не выдавали, то есть контракт так и не вступил в силу, поэтому мы были освобождены от обязательств без каких-либо процедур.
Насколько я понимаю, из всей вашей группы в федеральный розыск объявили только вас. Остальные участники оказались в такой же ситуации с документами или их статус был оформлен иначе? Почему, по вашему мнению, розыск коснулся именно вас?
Да, в розыске только я, хотя ситуация у нас с коллегами абсолютно идентичная. Остальные, скорее всего, просто числятся в СОЧ, сейчас мы уточняем эту информацию. Об открытых уголовных делах в отношении кого-либо неизвестно. Предположений, почему под удар попал именно я, у меня нет.
Что говорят вашим адвокатам и почему за два года не удалось решить вопрос?
Все запросы в военную часть тупо оставались без ответа, большинство органов отвечало адвокатам пустыми отписками. Первые два адвоката были нами отстранены от работы из-за отсутствия результата, сейчас работает уже третий.
Вы пишете, что продолжали помогать 95-му полку даже после ухода из него и примерно за неделю до публикации поставили целый фургон медикаментов. Когда именно это произошло, кто принял груз и общались ли вы в тот момент с командованием? Знали ли там, что вы считаете свое дело закрытым, но одновременно получаете сигналы о статусе СОЧ?
Мы помогали и помогаем полку на уровне офицеров и простых солдат, многие из которых пришли в полк по нашему кличу в «Тыле-22». Помощь оказывается напрямую, точечно, в данном конкретном случае — медроте. Командование полка после нашего ухода менялось несколько раз, и ни с одним из них мы не контактировали, да и это ни к чему для оказания помощи солдатам.
Я был немного неточен. Неделю назад я получил видеоотчет о получении груза и на днях его выложу, реально медицину привезли в 95-й полк во второй половине сентября. На протяжении всего этого времени помощь оказывалась на регулярной основе. Мы давно не проводим открытые сборы на нужды армии, но работаем с запросами солдат через частных доноров и спонсоров. Последнюю медицину поставила по нашей просьбе одна крупная фармацевтическая компания.
Какую роль вы и другие участники «Тыла-22» реально выполняли в военной структуре? Вы занимались снабжением, рекрутингом, обучением специалистов, организацией БПЛА и РЭБ. Были ли у вас официальные должности, денежное довольствие и приказы? Приходилось ли лично участвовать в боевых задачах? Хочется понять, где в вашем случае проходила граница между гуманитарной помощью и военной службой.
В НМ ДНР наша группа подчинялась напрямую командованию, тогда это были «советники» из кадровой армии РФ. Нас называли «группа О» (отморозки), приказы мы получали только от фактического командира полка. Автономность группы и подчинение напрямую командиру были обязательным условием нашего присоединения к полку.
Фактически мы являлись отдельным спецвзводом и неформальной частью штаба. На бумаге мы числились рядовыми и снайперами, денежное довольствие получали, как и все, наличными раз в месяц.
Непосредственно в боевых действиях мы не участвовали, но развозили снабжение по фронту и позициям. В основном наша деятельность была организационной — приказы могли звучать как «организовать в полку обучение первой помощи», «организовать в полку службу БПЛА/антиБПЛА», «оборудовать медпункт», «найти медиков», «перевести полк на цифровую радиосвязь» и так далее. Командованием нам был выдан полный карт-бланш (приказы касались только того, какой нужен результат, как — оставалось на нашем разумении).
Помимо прочего, мы были освобождены от любой повседневной солдатской бюрократической волокиты, что еще раз подчеркивало для нас статус именно добровольцев. Когда «советников» отозвали, новое командование не было согласно оставить нам прежние полномочия и не захотело соблюдать исходные соглашения — и наше нахождение в полку стало нецелесообразным.
Новое командование обещало, что не будет препятствовать нашему переходу в «Каскад», где нашей инициативной группе были готовы предоставить схожие полномочия. К сожалению, свое слово новое командование не сдержало.
Как была устроена финансовая сторона «Тыла-22»? За счет каких средств закупалось оборудование, медикаменты и другие грузы? Получали ли вы лично зарплату или компенсацию расходов за эту работу, как велась отчетность? Проводились ли проверки финансовой деятельности проекта и были ли к вам официальные претензии?
Деятельность велась на средства с публичных сборов и частную помощь доноров из бизнеса, отчеты публиковались в канале. Никаких финансовых проверок никем не проводилось, претензий не было. Есть основания полагать, что новое командование нас в чем-то подозревало из-за недоверия, но до каких-то проблем это не дошло.
Ходят слухи, ничем пока не подтвержденные, но очень упорные, что гуманитарщиков сейчас в целом собираются трясти. Есть ли вероятность, что проблемы именно из-за этого, а не из-за «проблемы 500»*?
* «Проблема 500» — это возникшее во время СВО понятие, описывающее сложную ситуацию со статусом военнослужащих (часто — добровольцев), которые формально были объявлены дезертирами или самовольно оставившими часть.
Мы очень давно практически не ведем публичных сборов, и деятельность сейчас минимальная. Сохранены все чеки и отчеты. Вероятность, что претензии ко мне исходят из этого, рассматриваю как очень низкую. К нынешнему гуманитарному движению мы уже толком и не имеем отношения, помогаем в основном личным знакомым и непублично.
Вы рассчитываете на проверку обстоятельств дела и говорите, что не собираетесь бежать из России. Какова ваша дальнейшая юридическая стратегия?
Стратегия еще в разработке, только наняты дополнительные адвокаты, для начала нужно доподлинно убедиться, что обвиняют меня именно в СОЧ, по какой именно статье, части и эпизоду. Бежать я действительно не собираюсь, так как не мыслю жизни без России. В целом я открыт к общению с правоохранительными органами при условии, что будут соблюдены все мои права. С «сочинцами» очень часто обращаются бесправно, и нередко без разбирательств отправляют их на фронт в худшем статусе.
Вы уверены, что преследование не имеет правовых оснований. Какие конкретные обстоятельства, помимо закрытия предыдущего дела, позволяют вам делать такой вывод? Рассматриваете ли вы версию о политических мотивах или считаете происходящее прежде всего результатом бюрократической ошибки? Есть ли у вас основания связывать происходящее с конфликтами внутри подразделений или с вашей гуманитарной деятельностью?
Абсолютно уверен, что правовых оснований для преследования меня по СОЧ нет. Уверенность исходит из простых фактов: я не являюсь и никогда не являлся ни контрактником ВС РФ, ни мобилизованным. Политический мотив исключать нельзя, но оснований считать мотив таковым пока нет.
Вы создали «Черную сотню» и книжные магазины «Листва» как проекты правого толка. Как вы сами сегодня определяете свои политические взгляды и русский национализм? Изменилось ли ваше отношение к российскому государству после этой истории? Как вы объясняете противоречие между своей патриотической позицией и ситуацией, в которой государство, которому вы пытались помогать, теперь разыскивает вас?
Я никогда не был государственником и остаюсь русским националистом, поэтому мое отношение к государству как таковому неизменно. Когда оно действует в интересах русской нации, я его поддерживаю, когда оно действует против — осуждаю. Русский национализм для меня, как и прежде, про субъектность нации. В этой форме он сейчас переживает глубокий кризис, зато расцветает государственный национализм, мне не свойственный, но спокойно принимаемый, так как мы живем в военное время.
В случае, если вас задержат и отправят в часть, которая считает, что из нее вы запятисотились, готовы ли вы будете пойти воевать там?
Я не готов ни к каким насильственным действиям по отношению к себе, неважно, что меня будут заставлять делать — воевать или подметать улицы. Я буду отстаивать свои права всеми возможными способами и не собираюсь мириться с тем, что меня женили без моего согласия.
Как вообще вы считаете, государство сейчас скорее помогает или вредит патриотической идее?
Где-то вредит, где-то помогает. В случае с национальным движением лучшее, что оно может сделать, — просто не мешать. Ну и я все-таки не про патриотическую идею, а про национальную.
Сейчас в России возбуждают уголовные дела против людей с очень разными взглядами. Вы видите здесь общую тенденцию или считаете, что ваш случай нельзя сопоставлять с делами других публичных людей?
Пока нет оснований полагать, что мой случай можно сопоставить с политическими преследованиями за высказывания и мыслепреступления, да и о политике в последние годы я высказываюсь сдержанно и ограниченно, принимая правила военного времени. Время покажет.
Готовы ли вы сесть в тюрьму? Что будет с вашими проектами в этом случае?
Мои проекты пережили больше двух с половиной лет моего отсутствия во время участия в СВО, переживут, в случае чего, и тюремное заключение. У меня сильная команда, и даже если из-за смены руководства в проектах что-то поменяется — они все равно будут жить. По крайней мере, я очень на это надеюсь. В тюрьму не хотелось бы, конечно.
